deivan (deivan) wrote,
deivan
deivan

Categories:
Семенова Н.Г.

"Властелин Колец" в зеркале русских переводов.

В данной статье сделана попытка проанализировать переводы под определенным углом зрения, а именно, проследить, как оценка переводчиком эпопеи Толкина влияет на художественные особенности перевода.

Книги, о которых мы будем говорить, это четыре перевода под названием "Властелин Колец" - перевод А.Кистяковского и В.Муравьева[5], Н.Григорьевой и В.Грушецкого[6], перевод В.А.М.[7] и перевод М.Каменкович и В.Каррика[8], а также перевод под названием "Повесть о Кольце" З.Бобырь[10]. Первым вышел из печати перевод А.Кистяковского и В.Муравьева, вернее, первая часть трилогии Толкина - "Хранители". Год их выпуска, 1983-й, можно считать началом "переводческого бума". Книга "Хранители" понравилась многим, к тому же она прерывалась на самом захватывающем месте, а продолжение никак не выходило, - и многие любители Толкина обратились к оригиналу.

В Москве стали появляться самиздатовские (часто безымянные) продолжения "Хранителей", созданные непрофессиональными переводчиками. Это были именно продолжения, и этим объясняется определенная стилистическая направленность и заимствования имен и названий из "Хранителей" в других переводах. Именно такова была история создания второго вышедшего перевода - "Властелина Колец" Н.Григорьевой и В.Грушецкого. Первая часть трилогии была переведена ими после второй и третьей. Впервые их перевод (целиком, всех трех частей) появился в 1991 году, тогда же, когда вышло долгожданное продолжение "Хранителей" А.Кистяковского и В.Муравьева - вторая часть трилогии под названием "Две твердыни"; третья часть - "Возвращенье Государя", вышла в следующем, 1992-м году (две последние части - в переводе В.Муравьева). Помимо этих двух московских изданий, в 1991 году выходит в свет еще один перевод - В.А.М. (издательство "Амур", Хабаровск). Последним вышел (в С.-Петербурге) перевод М.Каменкович и В.Каррика.

Несколько особняком стоит в этом ряду перевод З.Бобырь. Хотя он вышел в 1990-м году, но остался незамечен критикой и любителями творчества Толкина. Между тем, он заслуживает особого упоминания, поскольку это, возможно, самый первый перевод Толкина на русский язык(1). Рукопись этого перевода была сделана в конце 70-х годов, имела хождение в качестве самиздата, пока, наконец, не была издана в 1990-м. Этот перевод интересен тем, что в отличие от прочих, свободен от влияния перевода А.Кистяковского и В.Муравьева. Дело не только в том, что в отличие от четырех "Властелинов Колец" он называется "Повесть о Кольце". И стилистически и композиционно он принципиально иной. Подробнее этой темы мы коснемся ниже. Здесь же мне хочется привести несколько примеров, касающихся передачи названий. Так, название Moria у З.Бобырь - несклоняемое (в Мориа, из Мориа), в отличие от всех остальных переводов, употребляющих склоняемую форму (в Морию, из Мории). Вместо гномов (dwarves) у Бобырь Карлики, вместо Гэндальфов (Gandalf) четырех других переводов - Гандальф, есть и другие примеры. В других же переводах нетрудно обнаружить заимствования из "Хранителей". А.Кистяковский, В.Муравьев - В.А.М.: Miruvor - здравур; Brandywine - Брендидуим; Bree - Пригорье; Chubbs and Grubbs - Ейлы, Пойлы и Ройлы; Bagginses - Торбинсы; Strider - Бродяжник. А.Кистяковский, В.Муравьев - Н..Григорьева, В.Грушецкий: Arathorn - Арахорн; Luthien - Лучиэнь; Balrog - Барлог; Grey Havens - Серебристая Гавань; Deagol - Деагорл; Smeagol - Смеагорл; Gollum - Горлум. В переводе М.Каменкович и В.Каррика также встречаются названия, совпадающие с другими переводами: Watcher in the Wood - Глубинный Страж (А.Кистяковский, В.Муравьев); Party Field - Праздничная Поляна (Н.Григорьева, В.Грушецкий); Days of Death - Голодные Годы (В.А.М.); Hurin the Tall - Хьюрин Стройный (В.А.М.); Huorns - хьорны (В.А.М.), впрочим, их количество весьма невелико.

Три перевода из пяти снабжены вступительными статьями, один из них - еще и обширными комментариями. Анализ их показывает, что мнения переводчиков о морали, заключенной в эпопее "Властелин Колец" весьма различны (порой даже полярны), что, как нам кажется, отражается и в самом тексте перевода. Мы позволим себе предположить, что само наличие большого числа переводов одного произведения связано не столько с художественными недостатками предыдущих, сколько с желанием переводчика сообщить читателю свое, более правильное и точное понимание замысла автора. Изменения, внесенные переводчиками, более или менее последовательны и согласуются с тем, как каждый из них оценивает эпопею Толкина. Назовем это КОНЦЕПЦИЕЙ переводчика и попытаемся проследить, как сильно, и каким образом эта концепция находит отражение в тексте перевода.

* * *

Начать мне бы хотелось с "Повести о Кольце" З.А.Бобырь[10], по всей видимости, первого русского перевода, осуществлен- ного в конце 70-х годов, но в печати появившегося лишь в 1990 году. Известная переводчица научной фантастики (science fiction), З.А.Бобырь не была знакома с жанром "фэнтэзи" (fantasy), когда начала переводить Толкина. Возможно, этим отчасти объясняются некоторые довольно сильные расхождения ее перевода с оригиналом. То, что сейчас считается одним из признаков этого жанра - описание (часто подробное) вымышленного мира, его обитателей, законов, обычаев, языков, и т.п., - З.А.Бобырь сочла несущественными деталями, сконцентрировав все внимание на перипетиях основного сюжета.

Итак, первой особенностью "Повести" является ее малый объем (сравнительно с оригиналом). Текст сокращен переводчицей примерно втрое. Сцены, переведенные полностью, связаны между собой вольным и значительно упрощенным пересказом (например, исчезли сцены прощального ужина Бильбо и встречи хоббитов с Томом Бомбадилом, знакомства Пиппина с Бергилем). Помимо этого, главы из второй части произвольно перемежаются главами из третьей. Второй особенностью можно считать нарочито- сказочный язык "Повести", а особенно, вставок-пересказов. Имеются и самостоятельные сюжетные добавления (история испепеляющего венца). Именно представление толкиновской эпопеи как сказки и является, как нам кажется, переводческой концепцией З.А.Бобырь.

Попоробуем найти этому объяснение во взглядах переводчицы на произведение Толкина. Как следует из статьи З.А.Бобырь[1], она рассматривала "Повесть о Кольце" в естественной связи с другой книжкой Толкина - "Туда и обратно" (в других переводах "Хоббит"), считая их единой тетралогией(2). Возможно, именно этим объясняется то, что стиль изложения и общая атмосфера детской сказки "Туда и обратно" были перенесены ею на "Повесть о Кольце". В отличие от Толкина, который желал предложить читателю перевод исторических преданий хоббитов, З.Бобырь, по-видимому, избегая усложнения "Повести", совершенно изменила начало книги, сделав его более "сказочным", соответствующим стилю "Туда и обратно": "через леса и горы, через холмы, долины и поля струится к Великому Морю Великая Река - Андуин. Много стран лежит на ее пути и вокруг нее, и многие народы их населяют. На запад от Реки, за бессмертными, златолиственными чащами Лориена, за горной цепью Эрегиона, лежит обширный Эриадор; южнее Лориена - травянистые равнины Рохана и гористый Гондор. В Лориене живут сероглазые, легконогие Эльфы, в непроходимом лесу Фангорна - зеленокудрые Энты, в Рохане и Гондоре - отважные, могучие Люди, в подземельях Эрегиона - искусные в ремеслах Карлики" [10,5](3).

Еще одной особенностью "Повести о Кольце" является игнорирование отсылок к "The Silmarillon" (далее - "Сильмариллион"), повествованию о богах (Валар) и героях, своду мифологии Среднего Мира (Middle-earth), и как следствие этого, отсутствие в "Повести о Кольце" высших, надмирных сил, что совершенно не соответствует оригиналу. По словам Толкина, их присутствие косвенное, но недвусмысленное. "Однажды... я задумал создать свод более-менее связанных между собой легенд от высоких космогонических, до обычных волшебных сказок, так, чтобы большие опирались на меньшие, приземленные, те же черпали великолепие из грандиозного целого, и все это я мог бы посвятить просто, - просто Англии, моей стране. Они были бы такого стиля и свойства, как мне бы хотелось - что-то прозрачное и чистое, созвучное нашему "духу" (и климату, и почве Северо-запада, если иметь в виду Британию и ближнюю часть Европы - не Италию или Эгею, а того меньше - Восток), и, овладевая (если бы мне удалось этого достичь) той дивной неуловимой красотой, которую многие называют кельтской (хотя подлинно кельтское встречается редко), они стали бы "высоки", очищены от всего грубого, близки боле зрелому уму той земли, что принадлежит ныне миру поэзии. Некоторые из тех великих сказаний я бы изобразил в полный рост, множество других лишь слегка наметил. Отрывки были бы частью величественного целого и оставляли простор для других умов и рук, умеющих творить полотна, и музыку, и драму" - писал Толкин в письме к М.Валдману[12, 144-145]. Таким образом, по замыслу автора, для мира "Властелина Колец" космогонический мир представляет эпос "Сильмариллион". Отсылками же к нему служат, например, история о Берене и Лутиен, многократно встречающиеся строки "эльфийской молитвы" A Elbereth Gilthoniel, упоминания имен и событий древности, имеющих объяснение как в тексте эпопеи "Властелин Колец", так и в тексте "Сильмариллиона".

По мнению известного исследователя творчества Толкина, профессора Т.Шиппи, который после смерти писателя возглавил его кафедру (английского языка и средневековой литературы) в Лидском университете, и "Хоббит", и "Властелин Колец" могут быть рассмотрены в первую очередь как произведения, соединяющие в себе две реальности: "в первом Бильбо выступает как связующее звено между современностью и миром архаики гномов и драконов. Во втором сходную роль играют Фродо и его ширские спутники..."[11, 201]. А в переводе З.Бобырь реальность Среднего Мира представлена несколько односторонне - это абстрактная сказочная реальность, "волшебства" которой не имеют, и не должны иметь объяснения, что, опять-таки уводит повествование от эпоса к сказке.

Следует заметить, однако, что подобная позиция переводчицы могла быть вызвана естественными причинами. "Сильмарил- лион" вышел в Англии лишь в 1977 году, и, скорее всего, З.А.Бобырь не знала о его существовании. Говоря в своей статье об отсутствии "высших сил", З.А.Бобырь называет это "...одной из самых своеобразных черт Среднего Мира: при общем высоком морально-этическом уровне, он совершенно безрелигиозен. В нем нет никаких божеств - ни добрых, ни злых; даже Саурон, несомненно сатанинский по характеру и функции (недаром его имя напоминает о Змее), не всемогущ и не бессмертен. Нет ни молитв, ни каких бы то ни было культовых действий: обращаясь к Огнемраку на мосту Хаазад-дум в Мориа, Гандальф говорит с ним от своего имени, а не от имени какой-либо высшей силы. А обряд, выполняемый перед трапезой Фарамиром и его воинами, похож больше на акт учтивости, чем на культовый акт. Противники Саурона черпают силы для борьбы с ним в себе самих, а не в общении с каким-нибудь потусторонним миром... Нет здесь и таких элементов религии, как понятие о грехе и загробном воздаянии"[1, 187].

В данной цитате речь идет о двух сценах из "Властелина Колец" - о схватке Гандальфа с Огнемраком (Balrog) в Мориа и об обычае гондорцев перед трапезой обращать взор на Запад. Интересно отметить, что хотя бы один из этих примеров в оригинале имеет очевидно противоположный смысл. "- Я - Носитель Тайного Огня, служитель чистого Пламени - запрещаю тебе! Вернись в свой мрак, детище мрака", - говорит Гандальф в "Повести о Кольце"[10, 103], тогда как в оригинале он называет себя "слугой пламени Анор", а Огнемрака "пламенем Удуна", что не является абстрактной аллегорией. Из "Сильмариллиона" мы можем узнать, что "Анор" - Солнце, плод благословенного Древа Лаурелин, а "Удун" (иначе "Утумно") - подземная крепость, которую некогда воздвиг предшественник Саурона - Моргот. У З.Бобырь же Гандальф и Огнемрак связаны с безликими абстрактными стихиями: "чистым Тайным Огнем" и "мраком".

Подобных "случайно" упомянутых имен, как "Анор" и "Удун", во "Властелине Колец" немало. Некоторые из них имеют объяснение в самом тексте эпопеи, другие - в Приложениях, третьи понятны лишь из текста "Сильмариллиона". Большинство из них (как и собственно Приложения) не вошли в "Повесть о Кольце". Мы не найдем там ни имени Оромэ (Orome), одного из богов, Валар (Valar), ни самого этого слова, хотя в оригинале Валар упоминаются еще и под именем "Lords of the West". Последнее словосочетание переведено как "Вожди Запада", так же, как "Captains of the West", хотя Толкин имел в виду разное: в первом случае это Валар, а во втором - предводители войска, вышедшего из Минас Тирит на штурм Барад-дура.

Впрочем, изменения в сторону "безрелигиозности" не всегда последовательны. Если проследить за упоминанием имени Эльберет, в иерархии Толкина одной из богинь, Валар, можно заметить, что в 1 части изменений немного. Как уже упоминалось, стихотворные строки A Elbereth Gilthoniel исчезли из текста, но о самой Эльберет говорится: "Это было имя таинственной Повелительницы Эльфов на их Блаженных Островах за Великим Морем; и оно было для них [эльфов] величайшей святыней, так что они редко произносили его перед посторонними" [10, 15]. Во 2 же части трилогии некоторые сюжетно значимые упоминания Эльберет были дополнены переводчиком. Так, в сцене, где на Фродо и Сэма нападает паучиха Шелоб, действие имени "Эльберет" преподносится не как поддержка высших сил, а как психологический (возможно, телепатический) фокус: перед нападающей Шелоб "громко произнес он [Фродо] несколько слов на языке Эльфов; и он сам не понимал этих слов, и не знал, что отныне они создают внутреннюю связь между ним и Эльфами Лориена" [10, 276]. Чуть дальше по тексту Сэм, "как недавно Фродо, произнес, сам не понимая их, те слова, которые создавали связь между ним и обитателями Лориена"[10, 306]. Как можно видеть, З.Бобырь заменяет "вертикальные" связи на "горизонтальные". Однако, как уже говорилось, эти изменения непоследовательны. Никак не объясняется, зачем Фродо дважды произносит имя Эльберет в 1 части - на Ветровой Вершине и у Переправы, и почему во втором случае, по словам Арагорна "больше, чем оружие помогло ему имя Эльберет"[10, 35] - ведь в Лориене герои пока еще не побывали.

Подобно тому, как над Средним Миром нет высших сил, среди самих героев "Повести о Кольце" тоже нет "высших" и "низших" (хотя этот принцип перевода соблюдается не до конца). Иерархия персонажей прослеживается по обращению их друг к другу; и большинство положительных персонажей подчеркнуто взаимно вежливы: хоббиты, короли, воины взаимно "на вы". Сэм, как герой положительный, может быть только равным среди равных, поэтому из слуги он превращается в друга и оруженосца Фродо, и слугой последнего оказывается один отрицательный персонаж Голлум. Однако, изначально подчиненное положение Сэма следует из того факта, что к нему "на вы" обращаются только двое: Эльронд и Фарамир. Сэм, в свою очередь, "на ты" с одним лишь Голлумом, а последнему "тыкают" решительно все, даже Фарамир. Впрочем, это общее правило взаимной вежливости персонажей соблюдается все же не строго: Гандальф и Денетор в последней части тетралогии частенько "тыкают" Пиппину; друзья-хоббиты обращаются друг к другу "на ты", как и Бильбо к своему племяннику Фродо.

Однако ключевым признаком "сказочности" "Повести о Кольце" является не упрощенный пересказ многих фрагментов текста, и даже не вынесение мифологии Среднего Мира за рамки "Повести" и уравнивание всех персонажей, а любопытное сюжетное добавление от переводчицы к оригинальному тексту. Этим сюжетным добавлением является история испепеляющего венца, которой у Толкина нет. Поскольку содержание ее важно для дальнейшего анализа перевода, перескажем ее вкратце (здесь и ниже все добавления выделяются курсивом).

Гандальф сообщает Фродо (глава 8, "Через горы"), что Серебряный Венец "...это одно из величайших сокровищ, привезенных Пришельцами из-за Моря. Кто посмеет возложить его на свое чело, тот либо получит всеведение и величайшую мудрость, либо... либо будет испепелен на месте, если недостаточно подготовился к этому" . Саурон, по всей видимости, еще "недостаточно подготовился", поскольку "...Серебряный Венец находился в Осгилиате, прежней столице Гондора, которая сейчас захвачена Врагом... Венец попал в руки Саурона, но Саурон знает, что не смеет коснуться его, пока не вернет себе Кольцо" [10, 67]. Гандальф призывает Фродо хранить эту тайну, замечая, что "Леголас, кажется, уже отчасти знает" об этом. В ходе дальнейшего повествования мы понимаем, что и Голлуму известно "о Серебряном Венце их [Людей] Вождя, дающем всеведение тому, кто осмелится надеть его" [10, 189]. Во время похода Вождей Запада на Страну Мрака, Арагорн, глядя на башню Минас Моргул, сетует: "- Он здесь,- произнес Арагорн, указывая на нее.- Я это чувствую и знаю, как если бы он уже был у меня в руках. Увы! Почему мне нельзя войти сюда и взять его? Тогда я узнал бы все, что хочу, и знал бы, как бороться с Врагом!" [10, 434]. Конец этой любопытной сюжетной линии традиционно счастливый и вписывается в толкиновский сюжет, хотя переводчица некоторое время держит читателя в известном напряжении: сгорит или не сгорит Арагорн? Описываемое испытание столь традиционно что мне хочется предложить для сравнения всем с детства знакомые строки из ершовского "Конька-Горбунка":

        "На конька Иван взглянул
        И в котел тотчас нырнул,
        Тут в другой, там в третий тоже,
        И такой он стал пригожий,
        Что ни в сказке ни сказать,
        Ни пером не написать!"[2, 126]

У З.Бобырь "Арагорн взял венец и высоко поднял его; Фродо ясно увидел, как побледнело у него лицо, а серые глаза сверкнули, словно алмазы Венца. Он и сам замер, не отрывая взгляда от лица Странника: кроме Гандальфа, он один во всех этих толпах понимал все значение этого мига. Решалась судьба Арагорна. Что ждет его сейчас, счастье или гибель?" [10,473]. Как мы помним, кроме Фродо об испепеляющем венце знали лишь Леголас и Голлум.

        "Эко диво - все кричали,-
        Мы и слыхом не слыхали,
        Чтобы льзя похорошеть"[2, 126].

Фродо "зажмурил глаза, когда Арагорн преклонил колено и Гандальф увенчал его Серебряным Венцом... Арагорн встал, а собравшиеся глядели на него и молчали, ибо им показалось, что они видят его впервые. Он был высок ростом, как древние вожди,.. но был словно во цвете лет, и на челе его была мудрость, в очах - свет, в руках - мощь и исцеление"[10, 473]. Следуя сказочной логике, очевидно, что могло бы произойти, если бы Саурон осмелился примерить Серебряный Венец:

        "Царь велел себя раздеть,
        Два раза перекрестился,
        Бух в котел - и там сварился!"[2, 129]

История испепеляющего венца - не просто любопытное добавление к Толкину, а необходимая часть сюжета волшебной сказки, поскольку "с помощью волшебных сил сказка наделяет своего героя богатством и счастьем, а его гонителей наказывает"[3, 87-88]. Для Арагорна возможность взять в жены Арвен непосредственно связана с обладанием Серебряным Венцом: "среди людей Арагорн достоин любой невесты, какую бы ни захотел себе выбрать,- сказал он [Гандальф] .- Но у Эльфов другие требования. Как родич и воспитанник Эльфов, он обладает многими силами и способностями, каких нет у обычных людей; но для того, чтобы его признали достойным дочери правителя Эльфов, он должен в полной мере доказать их... Если он способен носить этот Венец, значит - он во всем сравнялся с Эльфами. Тогда он станет мужем Арвен и даже преемником Эльронда, если захочет" [10, 67]. Таким образом, Арагорн соответствует образу центрального героя волшебной сказки, которая "выделяет его положительные душевные качества, за которые он впоследствии получает чудесного помощника (коня, волшебную щуку), преображающего героя в красавца и наделяющего его богатством и прекрасной невестой"[3, 89]. Анализируя сказочный сюжет З.Бобырь, мы видим, что герой здесь - Арагорн, в качестве чудесного помощника выступает Серебряный Венец. Фродо же отводится вспомогательная роль в сказке про Арагорна, чему находим подтверждение в тексте З.Бобырь: "теперь вы видите, Фродо, как много значите для Арагорна вы и ваша миссия" , - говорит ему Гандальф, - "все, что он делал и еще сделает для вас,- это только путь к его цели. А эта цель - Серебряный Венец, сокровище древних правителей Гондора" [10, 67-68].

История испепеляющего венца - главная, но не единственная особенность, добавляющая "Повести о Кольце" признаки традиционной сказочности, так как "...в волшебной сказке все персонажи определяются по контрастному соотношению с героем: или как его противники, или как помощники. Закон контраста, антитезы является универсальным законом жанра. Сказочный вымысел имеет два художественных полюса - прекрасное и безобразное"[3, 99]. "Повесть о Кольце" следует этому закону жанра. Например, З.Бобырь (в отличие от Толкина) придает Боромиру облик "злодея". С первых же строк подчеркивается его гордыня. То он "надменно ответил,.. глядя на Странника с сомнением и насмешкой", а в ответ на его слова "хотел сказать что-то, но не решился" [10, 57]; то "ответил заносчиво" [10, 69]. Под Вратами Аргоната "даже надменный Боромир склонил голову"[10, 129]. А главное, что характеризует Боромира как "злодея" - добавленные переводчицей слова Гандальфа, который, повествуя Фродо о Серебряном Венце, предупреждает его, что "об этом не должен знать никто, особенно Боромир" [10, 68]. Не удивительно, что на Амон Хен Боромир открывает свое "истинное лицо", и, несмотря на запоздалое раскаяние, гибнет: сказочное возмездие настигает его.

Кроме того, З.Бобырь совершенно точно следует еще одному закону волшебной сказки: "герои волшебной сказки - это не характеры, а типы. Их образы строятся на развитии одной ведущей черты, одного признака, оцениваемого однозначно: положительно или отрицательно. Психологизм сказочных героев возникает фрагментарно, только как внешний признак - он не может опереться на художественные основы жанра"[3, 88]. Гандальф, Арагорн, а также многие другие персонажи выглядят в пересказе З.Бобырь схематичными, неживыми. Их поведение прямолинейно и оценивается либо однозначно хорошо, либо однозначно плохо. Так, положительные герои Мерри и Пиппин, плененные орками, "давно уже ничего не ели, но ни разу не решились принять те куски, которые Орки швыряли им"[10, 251], хотя у Толкина они не притронулись к мясу, а хлеб все-таки съели. Положительный герой Сэм, оберегая друга, первым спускается по скалистому уступу Эмин Мюиля (в оригинале это делает Фродо), и временно слепнет не от крика Назгула, а "от толчка, от страха, от сгустившихся сумерек" [10, 168]. Поскольку Арагорн - главный и положительный персонаж, то Гандальф так и объясняет Пиппину, что Арагорн "придет, чтобы потребовать себе власть...

- Власть? - ошеломленно переспросил Пиппин.

- Да,- ответил кудесник.- Причем по собственному праву, а не только по праву рождения" [10, 324].

И напоследок - курьезный факт, который никак не связан с рассматриваемой темой и поэтому будет оставлен без комментариев. В переводе З.А.Бобырь нет места курению! Нигде ни единым словом не упоминаются трубки, табак, табачный дым; опущено все, связанное с ними, и переписана одна сцена, где Арагорн советует Мерри курить и вспоминать Теодена. В русском варианте он советует ему пить вино (трубка заменена на фляжку):

"- Хорошо! - произнес Мерри.- Тогда я хотел бы получить сначала ужин, а потом - глоток вина... Нет, не надо вина. Кажется, я никогда больше не буду пить его.

<...>

- Так пейте и вспоминайте,- возразил Арагорн.

<...>

- Согласен... У меня в сумке была хорошая фляжка, но что сталось с нею в битве, не знаю" [10, 427-428].

Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment